Представляется достаточно очевидным, что опера на сюжет из русской истории репрезентирует, представляет в сознании русского общества XIX века (а во многом – и советского XX века) понятие национального – русская историческая опера является символом «национального».
Термин «символ» многозначен и недостаточно прояснен. Большинство определений фактически приравнивают символ к знаку. Такой подход не соответствует сути интересующего нас феномена. Позволим себе привести довольно обширную цитату: впечатление А. Бенуа от премьеры «Князя Игоря».
Какое глубокое впечатление испытываешь, слушая в прологе музыку, иллюстрирующую сбор в поход княжеских дружин, охваченных сверхъестественным ужасом перед небесным знамением солнечного затмения. До чего трогательна скорбная песня Ярославны в тереме и плач на стенах Путивля. Как выразительно передана тревога в ее сцене с боярами и как ярко очерчена личность злодея Галицкого, каким русским простором веет от хора a cappella крестьян в последнем действии. А что сказать про обе половецкие картины … После премьеры я уже не пропускал ни одного спектакля «Игоря», оставляя без внимания убожество, а местами и безвкусие тогдашней … постановки. Благодаря самим звукам «гениального провидца-дилетанта» я переносился на семь веков назад в удельную Русь и начинал ощущать какую-то близость по существу всей этой далекой древности, все теснее родство ее с Россией наших дней. Для меня, завзятого западника, эта русская старина становилась близкой, родной; она манила меня своей свежестью, чем-то первобытным и здоровым, тем самым, что трогало меня в русской природе, в русской речи и в самом существе русской земли.
(Цит. по: 39, с. 49)
Бенуа не воспринимает оперу Бородина как произвольный знак национальной идеи, опера для него не указывает на что-то другое и не отсылает к чему-то другому; она в своем абсолютном качестве является чем-то другим, то есть «национальное» соединяется с вербально-музыкальным «телом» оперы в нечто абсолютно неразделимое. Это не означает, что «идея» и «вещь» для Бенуа абсолютно не различаются; тем не менее, они различаются так, что видна и точка их абсолютного соединения.
Символ, с которым мы имеем дело в данном случае, есть мифологический символ. Слово «миф» употребляется здесь в ином значении, нежели то, о котором упоминалось ранее. Социология культуры определяет миф как «фундаментальную форму строения реальности» (58, с. 165). Для более подробного описания удобно привлечь работу А. Ф. Лосева «Диалектика мифа».
Автор строит описание мифа, постепенно исключая все, чем миф не является, и уточняя таким образом сам термин. Лосев пишет, что миф – это «необходимая категория сознания и бытия» (93, с. 25), «жизненно ощущаемая и творимая вещественная телесность и телесная … действительность» (там же, с. 27), «живое субъект-объектное взаимодействие, содержащее в себе мифическую истинность, достоверность и принципиальную закономерность и структуру» (там же, с. 40). Мифическая действительность по Лосеву есть действительность «отрешенная от обычного хода явлений» и потому содержащая в себе «разную степень иерархийности, разную степень отрешенности» (там же, с. 44). И, наконец, миф – это символ, а точнее – «символически данная интеллигенция (самосознание – Н. С.) жизни» (там же, с. 74), то есть символ не отвлеченный, а обязательно осуществленный. Такой символ существует только в истории, поэтому одно из последних определений, которое дает А. Ф. Лосев, звучит так: «Миф есть в словах данная личностная история» (там же, с. 134).
Заметим, что лосевское определение мифа совпадает с сущностью понятия «националистический дискурс». «Национальное» действительно относится к сфере мифологии; чтобы убедиться в этом, достаточно еще раз прочитать отзыв Бенуа о «Князе Игоре».